Загадочный зодчий. Кем был архитектор, построивший томский дом с драконами
Полтора века назад родился архитектор, чьи здания до сих пор узнают на улицах Томска. Но его имя остается в тени более известных зодчих.
Викентий Оржешко строил доходные дома, часовни и фабрики, преподавал в политехе, пережил погром, в 1914 году уехал из Томска — и исчез.
Историк и искусствовед Иван Атапин, сотрудник музея «Профессорская квартира» и ТГУ, собрал разрозненные факты его биографии и рассказал о них в лекции, приуроченной к юбилею архитектора.
Атапин называет три причины обращения к биографии архитектора. Во-первых, в городе имя Оржешко померкло на фоне других зодчих, хотя в этом году юбилей не только у Викентия Флорентиновича, но и у его друга и соратника Андрея Крячкова. Вторая причина — личная: Атапин живет в доме, который построил Оржешко. Третья — из публикации в публикацию о зодчем кочуют одни и те же ошибки, вплоть до даты рождения, а многие дома приписывают ему необоснованно. И, наконец, до сих пор было непонятно, куда он уехал в 1914 году и как сложилась его дальнейшая судьба.
Детство в семье ссыльных поляков
Итак, что же мы знаем об архитекторе? Викентий Флорентинович Оржешко родился 7 июля 1876 года по старому стилю (19 июля — по новому) в Омске. Его отец, Флорентин Феликсович, был уважаемым врачом, помогал бедным и необеспеченным людям.
— Когда он скончался — в почтенном возрасте — хоронили его православный и католический священники, даже евреи собрание памятное провели. То есть, все конфессии его сильно любили, — рассказывает Атапин.
Как Флорентин Оржешко оказался в Томске? Он участвовал в Польском восстании 1860-х годов, после чего многих активных поляков сослали в Сибирь. В Томске отец будущего архитектора женился во второй раз — на Люции Доминиковне, тоже польке. Она занималась общественной деятельностью, была главной движущей силой в семье и держала всех, как подчеркивает исследователь, «в ежовых рукавицах».
Семейный дом Оржешко до сих пор стоит на проспекте Ленина, 120. Совершенно неприметный, по словам лектора, дом, «только вот интересный балкончик у него слева заложенный». Здание находится под угрозой сноса.
Начальное образование Викентий Оржешко получил в Алексеевском реальном училище (сейчас это здание на улице Розы Люксембург, которое занимает Дом молодежи). С детства мальчика увлекло рисование. Преподаватели заметили способности Викентия. Одной из его наставниц была Августа Степановна Капустина — известная томская художница, сестра изобретателя радио Александра Попова и жена Фёдора Капустина — племянника Дмитрия Менделеева. Она обратила внимание на молодого Оржешко и, скорее всего, посоветовала ему поступать в Санкт-Петербурге.
Документ, который сохранился в Петербурге — свидетельство об окончании дополнительного класса реального училища. Это выпускной аттестат, можно так назвать, 1896 года. Здесь все понятно: у него [Оржешко] за поведение и за рисование — пятерки, за все остальное — четверки, и только по русскому тройка, потому что он, как уроженец польской семьи, общался в доме, естественно, по-польски. Русский язык поначалу плоховато знал. Потом, будучи взрослым человеком, он хорошо говорил по-русски. Писал ужасно — почерк у него отвратительный на самом деле, в документах сложно понять иногда, что он хочет написать. Как говорят в таких случаях, изначально было понятно, что у человека творческое будущее.
В 1896 году Оржешко поступил в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств. На высшую ступень, саму Академию, как сын ссыльного поляка и выпускник реального училища, он претендовать не мог. Учился в мастерской виднейшего российского архитектора своего времени Леонтия Николаевича Бенуа. Уже во время учебы Викентий устроился на Сибирскую железную дорогу — проектировать вокзалы, станции и депо для строящейся Транссибирской магистрали. В 1902 году защитил дипломный проект «Синодальное подворье», хотя сам исповедовал католицизм.
— Дипломный проект он защитил по православной архитектуре и, соответственно, в дальнейшем неоднократно к этой теме возвращался: проектировал храмы, часовни, различные другие церковные постройки. Привлечение неправославных зодчих к таким проектам тогда было в порядке вещей, — рассказывает лектор.
После окончания училища Оржешко вернулся в Томск — что было редкостью, ведь большинство выпускников оставались в столице. Здесь он поступил архитектором в отдел новых работ Сибирской железной дороги, сотрудничал с Константином Лыгиным, а с 1905 года стал преподавателем в Томском технологическом институте (сейчас — Томский политехнический университет). В этом институте он проработал девять лет, преподавал первым сибирским инженерам-строителям. В 1905 году, когда дорогу достроили, штат архитекторов сократили, и Оржешко остался только на должности преподавателя ТТИ.
— Все выпускники тогдашнего технологического института в Томске имели право возводить постройки согласно законодательству. То есть даже если они закончили Химическое или Горное отделение, они имели право проектировать здания и сооружения по всей территории Российской империи. Соответственно, там должна была быть поставлена очень сильная архитектурная подготовка. Для этой цели туда как раз были приглашены архитекторы Лыгин, Крячков и другие. Это был такой добровольно-принудительный элемент тогдашнего технического образования. В принципе преподавательская карьера шла у него [Оржешко] хорошо.
«Темной толпе многое можно простить»
В ноябре 1905 года (по новому стилю) в Томске произошел погром. Монархисты-обыватели, представители городских низов, лавочники, отчасти поддержанные полицией, выступили против городской интеллигенции — студентов, железнодорожников, а также евреев и поляков. В день выдачи зарплаты на железной дороге к зданию Управления железных дорог — современного ТУСУРа — на Ново-Соборной площади стянулись служащие. Одновременно площадь заполнила толпа разгоряченных «черносотенцев». На выходивших из управления с деньгами начали нападать.
Поскольку Оржешко был не только железнодорожный служащий, но еще и поляк и преподаватель института — все карты сошлись, чтобы на него напасть. Его очень тяжело избили — в газетах были подробности. Он выходил вместе со своим коллегой, архитектором Брониславом Францевичем Татарчухом. Того не только чуть ли не до смерти избили, но еще и ограбили.
Оржешко и Татарчух выжили. Позднее в газете «Сибирская жизнь» было опубликовано открытое письмо профессоров и преподавателей ТТИ, которое подписал и Оржешко: «Темной толпе многое можно простить. Но нет прощения тем, кто, воспользовавшись ее темнотой, толкнул её на путь преступления и крови <...> Народ скоро поймет, кто его истинные друзья и доброжелатели».
После трагедии Оржешко из Томска не уехал. Какое-то время архитектор находился на реабилитации, потом продолжил успешно работать в городе.
Сколько зарабатывал томский зодчий?
По справочникам тех лет, в 1909 году, уже после погрома, Оржешко получал жалование в размере 3000 рублей в год, или 250 в месяц. Если переводить это в современные деньги, получится около 250 тысяч рублей.
На самом деле это было не так уж и много. Если пересчитывать заработную плату Крячкова, он на пике карьеры получал 5500 рублей в год. Были суммы и побольше. Куда их тратить? Естественно, нужно было обеспечить себе жилье, приобретать инструменты для черчения и творчества. Книги, опять же — большая библиотека была достоянием каждого уважающего себя интеллигента, и на это очень много тратили. Нет данных о том, что он [Оржешко] снимал какую-нибудь дачу за городом, но я полагаю, что мог. А они тогда были не маленькие участки в шесть соток, а большие дома с подобающим участком, где-нибудь на Басандайке. Я думаю, что он мог себе позволить такое. Естественно, мог позволить себе ездить за рубеж. Для него и Крячкова была организована командировка от Томского технологического института. Ну, сегодня командировка куда — Москва, Санкт-Петербург. А ему — в Германию, Францию, Италию; там было трехмесячное путешествие.
Этим зарплата Оржешко не ограничивалась. Архитекторы часто участвовали в конкурсах, за один проект могли получить 500-1000 рублей (до миллиона современных). Интересно, что семьи у Викентия Флорентиновича не было. Мать, по слухам, запретила жениться на русской женщине: что-то вроде «если женишься на русской, выгоню из семьи навсегда».
Каменные постройки: от часовни до школы-манежа
В отличие от Крячкова и Лыгина, чьи архивы сохранились в значительной степени, от Викентия Оржешко документов почти не осталось. Поэтому большинство зданий искусствоведы атрибутируют по стилистическим признакам: по внешнему виду, по особенностям декора. Среди задокументированных проектов Оржешко — часовня над могилой старца Федора Кузьмича в Богородице-Алексеевском монастыре, его первая самостоятельная работа после возвращения из Петербурга. Часовня была снесена в советские годы, но впоследствии восстановлена по первоначальному проекту.
Известный публицист, областник и краевед Александр Адрианов запечатлел для потомков такую историю. Когда заложили часовню, построили фундамент, поняли, что он проваливается в могилу. Стали выкапывать могилу, чтобы ее выровнять. Вскрыли гроб Федора Кузьмича. Спойлер: да, это оказался Федор Кузьмич. И Оржешко, как архитектор, осуществляющий авторский надзор, захотел посмотреть, что там. Наклонился, и у него из карманов упал бумажник, визитные карточки, 12 штук, записи какие-то. Все вывалилось. И он туда залезал, собирал полчаса или час. Потом вылез и понял, что одну визитку оставил у Федора Кузьмича. Ну, не оставлять же! Полез опять, опять раскопал, вылез, и уже тогда продолжили строить часовню.
Еще один задокументированный проект — здание на углу переулка Нахановича и Гагарина. Оно строилось для Сибирского товарищества печатного дела, где выпускали главную томскую газету — «Сибирскую жизнь». Задумывалось оно иначе: три этажа с готическим завершением, почти небоскреб по тем временам. Но товариществу не хватило денег, и здание «урезали» до двух с половиной этажей. Оно выполнено в стиле модерн с влиянием готики. Несмотря на кирпичную кладку, штукатурка создает эффект каменной резьбы. Характерная деталь — деревянные кронштейны под крышей, которые Оржешко использовал во многих проектах. Именно по ним часто определяют авторство.
Первую очередь — каменный «кубик» с кабинетами и небольшим залом — спроектировал уже упоминавшийся Бронислав Татарчух. Но денег не хватило, и стройка встала. В 1908 году пригласили Оржешко: он работал над второй очередью целых пять лет, до 1913 года.
Центральная часть фасада, обращенного на ул. Красноармейскую, должна была быть расписана, но, судя по всему, росписи не успели сделать до революции. Изысканный декор, заимствованный из архитектуры венского сецессиона, из западноевропейской архитектуры — ар-нуво, как тогда называли, «новый стиль». Он к этому объему пристроил вот такой большой зал на 1 248 человек, еще был балкон на 118 человек с металлическим перекрытием над ним. Действительно, инженерное чудо по тем временам, таких сооружений вообще во всей Сибири не существовало. Это было многофункциональное здание, где можно было устраивать различные представления, спортивные игры, собрания. Там бильярдная своя была, кегельбан. Естественно, к зданию прилегала территория, где можно было заниматься.
В 1917 году солдаты устроили в здании ночлег, складировали там арсенал, а ночью случился взрыв. Сегодня школа-манеж сильно перестроена: три больших окна зала заложены перекрытиями, и впечатление от здания уже «не то», считает исследователь. Хотя недавняя реставрация частично приблизила строение к первоначальному облику.
Оржешко проектировал не только общественные здания, но и фабрики. Одна из них — кондитерская фабрика Бронислава Бороздича на Трифонова, 24. В советское время она стала филиалом «Красной звезды», позже в здании работал фирменный магазин «Гулливер». Его томичи помнят до сих пор — там продавали шоколадные батончики и прочие сладости. Сама фабрика Бронислава Бороздича была известна до революции не только производством. Ее владелец создал в Томске сеть кофеен-кондитерских с завтраками — туда можно было прийти, съесть яичницу, омлет, сосиски, выпить кофе «по-американски». Здание не сохранилось — на его месте теперь торговый центр «Гринвич».В середине проспекта Кирова, рядом с бывшим военно-медицинским институтом, до сих пор стоит здание богадельни Милюковых (Миллюнонек) — тоже проект Оржешко. Его построили на средства купца Милюкова, человека с загадочной судьбой: он был неграмотен, чуть ли не пешком пришел в Томск, организовал перевоз через Томь и разбогател. Все состояние завещал на богадельню и на постройку моста.
Естественно, городская дума сказала, что никакого моста не будет в то время. Построили богадельню. Она имела коридорную планировку с жилыми комнатами. Были всякие вспомогательные помещения, а во дворе — часовня, которая осталась до сих пор. Конечно, она уже обезглавлена, но это редкий пример, когда во дворе дома в Томске сохранилась часовня. Раньше у многих учреждений были домовые храмы, часовни во дворах. Они почти все были в советский период утрачены. Но здесь осталась, хоть и является теперь мастерской. Внутри здания богадельни тоже осталась часть первоначального интерьера. Конечно, я не рекомендую заходить внутрь, только на свой страх и риск, потому что здание в ужасающем состоянии находится, — отмечает Иван Атапин.
Интерьеры проектировались вместе с самой постройкой: лестницы, перила, двери, окна — все составляет единое целое. Одно крыло здания до сих пор сохранило ограждение лестницы в стиле модерн. После революции в здании сделали 50 квартир, сейчас их осталось 15–20.
Школа на ул. Алтайской, 48, где учился Герой Советского Союза Иван Черных, тоже проектировалась Оржешко. Когда архитектор уехал из Томска, проект сильно упростили. Изначально здание, вероятно, должно было быть оштукатуренным, с пилястрами и колоннадой — в стиле неоклассицизма. Вместо этого получился упрощенный вариант. Около 10 лет школа стояла заброшенной, но недавно ее отреставрировали.
Деревянные шедевры: дом с драконами и «Профессорская квартира»
Драконы — не китайские, как часто пишут, а заимствованы у норвежских ставкирок (мачтовых церквей). Оржешко никогда не был в Норвегии, но мог видеть эти мотивы в альбомах и журналах, которые издавались в Петербурге, знать их по проектам, которые создавали его однокурсники.
Эти проекты, как модные и интересные, он переносил на сибирскую почву, не вдаваясь особо в символику драконов, не придавая им какого-то сакрального смысла. Для него это был просто декоративный элемент, который можно было использовать для Сибири, потому что он подходил под эту «северную» историю. Другое дело, что драконы особо не прижились: в Томске всего одно здание такое. Но «драконий стиль» был популярен в Европе. Где же Оржешко мог бы видеть такие постройки вживую? Не в Норвегии, а в Германии. Поэтому нет, не китайские. И не какие-то символизирующие глубокую взаимосвязь заказчика с церквями Норвегии. Просто распространенный штамп, который был популяризирован европейскими, затем петербургскими архитекторами, и Оржешко через своих друзей, однокашников его воплотил в таком замечательном здании в Томске. Надо сказать, что он скопировал драконов и другие элементы очень дотошно.
Дом на ул. Белинского, 23, который часто ошибочно называют личным домом архитектора, на самом деле строился для присяжного поверенного Михаила Дионисьевича Михаловского. Сейчас он полуразрушен, утрачены все декоративные детали. По соседству находился дом Крячкова. Михаловский тоже был поляком и вместе с Оржешко баллотировался в городскую Думу.
Сам дом был аккуратным, красивым, уютным особняком с большими окнами и высокими потолками. Делился на две квартиры. Одно из окон — в эркере, трехгранном выступе — освещало кабинет присяжного поверенного. В оформлении здания тоже имелись отсылки к скандинавскому стилю, в том числе знак, похожий на логотип «Мерседеса» — трехконечная звезда, триквестр, заимствованная из скандинавского народного орнамента. Сегодня от дома ничего не осталось. Он полуразобран. Все декоративные элементы исчезли.
— Изуродовали просто по-полной, — вздыхает Атапин. — Сначала благодаря жильцам, которые в советские годы сделали столько переделок и некачественных ремонтов, затем благодаря «реконструкции» 2010-х годов.
Дом до конца не снесли, но, по мнению лектора, это равнозначно сносу: уничтожены все резные детали — наличники, двери, «триквестр».
Королев получил наследство от отца, поступил на инженерно-строительное отделение Томского технологического института, где преподавателем был Оржешко. Учиться дальше не стал, но деловые отношения завязались. Сохранились прошения Королева и Оржешко — о том, что архитектор несет ответственность за наблюдение за постройкой флигеля во дворе. Сам проект дома по Кузнецова, 30 не сохранился, но раз флигель строил Оржешко, то и большой дом — тоже.
— Черепичная, 28 — это старый адрес Кузнецова, 30. Улица тогда называлась Черепичная. Неделю расшифровывал прошение, — рассказывает Атапин. — Оржешко очень плохо писал, тяжело расшифровывать его почерк. Но писал без ошибок. Все-таки русский язык хорошо знал.
Дом был соответствующе благоустроен для своего времени: четыре квартиры по 170–180 кв. м, каждая с туалетом, ванной, центральным водоснабжением, бойлером, счетчиком воды и возможностью установить телефон.
— Как вам такие удобства? Отказались бы вы сегодня так пожить? — задает риторический вопрос Атапин.
Сейчас в доме 12 квартир. В советские годы его уплотнили. В 2005 году случился пожар — сгорела часть второго этажа, как раз там, где сейчас находится музей «Профессорская квартира». К счастью, фасады восстановили, также сохранилась подлинная парадная лестница и печи.
Дом Королева повлиял на другие томские дома. Например, такие же элементы использовались при постройке дома купца Горохова в пер. 1905 года, 3, хотя в советские годы его перестроили и срубили все детали. А дома на Белинского 27 и 27А сохранились почти в первоначальном виде. Они повторяют оформление дома на Кузнецова: та же обшивка фриза, такие же наличники, такие же размеры окон — одинарных, двойных и тройных.
Это нам о чем говорит? В те годы Оржешко занимался проблемами типового проектирования. Сегодня типовая архитектура ассоциируется с панельными домами, хрущевками. Но типовая архитектура может быть и такой. Эти дома составлены из готовых элементов, как конструктор. Те же наличники, та же обшивка, те же кронштейны. При этом все они чем-то отличаются, имеют свои особенности планировки. Оржешко можно назвать одним из потенциальных мастеров типового деревянного домостроения, — считает Атапин.
Конкурсы, премии и нереализованные проекты
Архитектурные конкурсы в начале ХХ века обычно организовывались под важные общественные постройки: музеи, театры, большие торговые и административные здания. Архитекторы со всей России присылали свои проекты, жюри выбирало лучшие.
Один из проектов, за который Оржешко получил премию, он выполнил вместе с Андреем Дмитриевичем Крячковым — Военно-исторический музей в Петербурге. Здание должно было быть построено в стиле неоклассицизма: строгое, торжественное, с колоннами и портиками — для монументальных государственных зданий не использовался стиль модерн. Музей построен не был. А потом Оржешко и Крячков, судя по всему, рассорились.
Об этом нет, конечно, воспоминаний ни того, ни другого. Нет материалов в газетах о том, что Викентий Флорентинович поссорился с Андреем Дмитриевичем. Есть интересное объявление, что Оржешко потерял портсигар. На портсигаре было написано: «Дорогому другу от Крячкова». Дружба была тесная, и в какой-то момент они предположительно поссорились. В чём это выразилось? Во-первых, они стали выступать раздельно в одних и тех же конкурсах, отбирать друг у друга призовые места. А второе — было заседание Томского технологического института, перевыборы преподавателей. Как и сегодня, конкурсная комиссия рассматривала преподавателей на их должности; Крячков переизбирался. Оржешко о нем высказался жестко. Он прямо сказал, что у Крячкова последние проекты — это бездарные, банальные постройки, что одно здание представляет собой чуть ли не худшую его работу — так он высказался о проекте Городского торгового корпуса в Новосибирске. Сейчас это Новосибирский государственный краеведческий музей. Те, кто был там, все видели это здание на площади Ленина с зелеными куполами. Вот, я думаю, после этого Крячков на него очень сильно обиделся. Какая-то между ними пробежала кошка.
В конкурсе на Дом науки имени Петра Макушина они выступали уже раздельно. Крячков выиграл первую премию, Оржешко — вторую. Но проект Крячкова тоже потом переработали другие архитекторы — Андрей Лангер и Товий Фишель.
— Оба проекта — в стиле модерн, но всё же отличаются. Видно, почему Крячков выиграл: у него более выразительный проект. Макушину хотелось, чтобы его здание было самым импозантным, монументальным в Томске, чтобы его было видно издалека. И решение с башней, где размещалась обсерватория, понравилось заказчику. У Оржешко неплохой проект, но в газете о нем сухо отозвались. Там была цитата такая, мол, что напоминает западноевропейские школы. Вот для школы идеально подходит. А для Дома науки, на мой взгляд, не совсем.
Еще один нереализованный проект — здание Государственного банка в Томске, которое планировали построить в районе Главпочтамта.
Хотели построить монументальный банковский дом, который, как удалось буквально за 5-10 секунд понять, был «содран» с известного петербургского здания. Кто был в северной столице, помнит его. На Невском, 7 — доходный дом Вавельберга, сейчас там отель. Тут невооруженным взглядом видно, что решение центрального входа и верхних этажей — просто усеченная версия этого петербургского дома. Ну да, плагиат, можно сказать. Но построили бы такой в Томске, мы бы все ходили мимо, открывали бы рты и говорили: «Как же похоже на Петербург! Томск — маленький Питер!». Оржешко — один из тех, кто хотел реально воплотить маленький Петербург здесь. Дело в том, что это был 1914 год, и здание не построили по причине Первой мировой войны, — рассказывает лектор.
Что еще Оржешко сделал для Томска?
Викентий Флорентинович был одним из самых заметных общественных деятелей Томска начала XX века. Он избирался в городскую Думу, участвовал в комиссиях по благоустройству, по строительству школ и общественных зданий. Состоял в Томском добровольном пожарном обществе — правда, не как пожарный, а скорее как консультант и спонсор; организовывал Первый сибирский пожарный съезд. Тогда это было особенно актуально: деревянных домов в городе было 96%. Кроме того, Оржешко состоял членом обществ попечения о начальном образовании, помощи учащимся, содействия физическому развитию — для последнего и строили школу-манеж. Помогал и высшему женскому образованию (Сибирские высшие женские курсы), входил в комитет по созданию Сибирского областного музея, который не открыли из-за начала войны.
Архитектор активно участвовал в устройстве городских праздников и вечеров. Например, однажды в Пасху он оформил залы Общественного собрания: украсил гирляндами, уголками малороссийской и тропической природы. При этом выручка за вход и угощения часто шла на благотворительность. Оржешко также ставил «живые картины» — модный в то время жанр, когда актеры изображали известные художественные полотна.
Наиболее ярко Викентий Флорентинович проявил себя в деятельности Томского общества любителей художеств. Оно было основано в 1909 году и стало самой влиятельной художественной силой не только в городе, но и по всей Сибири.
Лучшие художественные силы Томска объединились для создания этого общества. Оно появилось не только для того, чтобы устраивать выставки, лекции и вечера, но и чтобы изучать местное художественное творчество, то есть творчество коренного населения Сибири. Создание художественной школы — это был ещё один очень важный пункт, потому что в Томске сложилась парадоксальная ситуация. Был технологический институт, где готовили архитекторов, но низшая и средняя ступени художественного образования в городе отсутствовали. Нужно было обучать людей с детства, чтобы они потом могли поступить в вуз. И вот это было осуществлено деятелями этого общества, в том числе, когда они организовали рисовальные классы. Те проработали почти 10 лет и много учащихся выпустили — принимались все, от мала до велика, и мужчины, и женщины. Конечно, организаторы хотели превратить их потом в художественное училище, но из-за материальных затруднений и Гражданской войны этот проект не был воплощен.
Оржешко был блестящим рисовальщиком, но сохранилось лишь несколько его работ — портрет общественного деятеля Селиванова и некоторые рисунки. Остальное, вероятно, уничтожено. Только по названиям из каталогов можно угадать некоторые из его произведений: «Церковь на Басандайке», «Портрет Григория Николаевича Потанина».
Из газет тех лет видно, что Оржешко постоянно выступал с различными предложениями по улучшению облика города, его благоустройства и инфраструктуры. Он был настоящим защитником Томска, хотя являлся не потомственным томичом, а поляком, чья семья когда-то оказалась в Сибири в ссылке. Когда он уехал, городской голова сказал, что Оржешко «сбежал от шаблонной работы» — в Томске ему не давали развернуться в творческом плане, мало было важных заказов.
— Действительно, радетель интересов своего города, своего края, несмотря на то, что он родился в семье, которая сюда была сослана. Он Томск сильно любил, — подчеркивает Атапин.
Могилевский миф
В 1914 году Оржешко внезапно уехал из Томска. Долгое время считалось, что он уехал «на службу» в Могилев. Однако в архиве было найдено прошение об увольнении из института. В августе 1914 года он просил начальство освободить его от занятий «ввиду личных обстоятельств». Оржешко уехал в Петроград, где поселился на Петроградской стороне, на ул. Съезжинской, 37 — дом сохранился, там теперь «Музей ОБЭРИУ».
Оржешко вёл частную архитектурную практику в двух столицах, проектировал ограду и флигель для банкира Михельсона в Москве, цеха завода в Замоскворечье, которые сейчас снесены.
— Я всегда думал: «А почему Могилев?». Из Томска в Могилев — ну как-то нецелесообразно уезжать, на мой взгляд, было. Плюс Первая мировая война, а Могилев был достаточно близок к фронту. В Могилеве у него не было родственников. И заказов никаких больших в Могилеве не было, ничего там не строилось. Для меня это несколько лет было загадкой. Всё раскрылось прозаически. Ни в какой Могилев он не уехал, вообще Могилевым никаким не пахло — он уехал в Петроград, то есть в столицу. Вот это уже более понятно. Во-первых, мегаполис, во-вторых, он окончил там училище при Академии художеств. В-третьих, там все еще были большие заказы, несмотря на начало Первой мировой войны.
Дальнейшая судьба — туманна. В польском журнале «Сибиряк» есть упоминание, что Оржешко был убит большевиками, хотя открытой вражды с ними у архитектора не было. По сведениям от родственников, он погиб в 1918 году. Ему было 41–42 года.
Он погиб при невыясненных обстоятельствах. Почему «от рук большевиков», мне тоже пока непонятно. Он особо ничем не насолил большевикам, даже в свое время пострадал от противников большевиков. Мог вступить в какую-нибудь организацию или попасть в неприятную историю. Мог стать жертвой уличного бандитизма. Тут уже, к сожалению, пока что источников нет. Мне кажется, это найдется и прояснится, но не так быстро. В разгаре сил, молодой, как сказали бы сегодня, он погиб. Случайно и неожиданно. Такова судьба художника-архитектора Викентия Флорентиновича Оржешко, который, на мой взгляд, себя не реализовал даже наполовину. Просто не успел. Это не его вина. Повлияли те исторические обстоятельства, которые выпали на его долю.
За небольшой срок — всего 15 лет активной работы — Оржешко построил множество зданий: часовни, храмы, особняки, доходные дома, благотворительные учреждения, фабрики, школу-манеж. Стоял у истоков архитектурного образования в Сибири. Его деревянные дома в стиле модерн с драконами, шпилями и большими окнами стали визитной карточкой Томска, стабильно привлекая внимание туристов из Новосибирска и других городов, попадая на страницы монографий, справочников и путеводителей.
Текст: Юлия Усачева
Подписывайтесь на наш телеграм-канал «Томский Обзор».