Книга с секретом: «Московский Витрувий»

Неприметный том в переплёте из телячьей кожи без монограмм и тиснений много лет стоял на полке в фондах Пушкинского музея. Но однажды именно он стал причиной научного расследования длиной в пять лет.

На полях книги обнаружили анонимные записи на латыни и 23 рисунка. Со временем стало ясно, что перед учёными не просто экземпляр трактата «Десять книг об архитектуре» древнеримского архитектора Марка Витрувия Поллиона, отпечатанный в XVI веке.

То, что они держат в руках — рабочий черновик Даниэле Барбаро, переводчика и комментатора этого трактата. Он жил в 1514–1570 годах и считался одним из самых образованных людей эпохи Ренессанса.

Двухтомник «Московский Витрувий» — свидетельство того, как рутинная работа превратилась в научный детектив. В Томске издание презентовали на фестивале искусства и чтения «ТОМ IV» в мае этого года. А о том, что этому предшествовало, рассказываем в нашем материале.

Все началось несколько лет назад, когда во время библиотечной сверки в музее обнаружили на полке непримечательную книгу в переплете из телячьей кожи. Того, что внутри окажется уникальное издание, ничего не предвещало. Под обложкой обнаружилась четвертая печатная версия античного трактата, написанный римским архитектором и военным инженером Марком Витрувием Поллионом в I веке до н. э. Она была издана в 1511 году в Венеции и оказалась старейшей итальянской книгой в собрании Пушкинского музея.

— Он важен потому, что это единственный архитектурный текст времен античности, дошедший до наших дней, — поясняет Екатерина Игошина, заведующая Научной библиотекой ГМИИ им. А.С. Пушкина, руководитель проекта «Московский Витрувий». — Больше таких полных трактатов не сохранилось. Он рассказывает не только об архитектуре: это, фактически, энциклопедия технических наук того времени. В эпоху Средневековья текст был известен в рукописях, а когда появилось книгопечатание, то в 1486 году труд Витрувия издали. Наше издание 1511 года — первое иллюстрированное. Оно вышло на латыни, — рассказывает она.

Книга — самая ранняя из всех итальянских, что хранятся в фондах музея, но только этого было бы мало для того, чтобы ее подробно исследовали целых пять лет. Внимание к томику привлекли пометы на полях. Не пометки, а именно пометы — так книговеды называют содержательные записи в книгах. Они были сделаны непонятным почерком.

Первыми в команду исследователей, желающих разгадать загадку, вошли три человека — Екатерина Игошина как историк искусства и человек, затеявший изучение этой книги, ее коллега Анна Маркова — историк книги и Илья Аникьев — палеограф, умеющий читать сложные почерки и старший преподаватель кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. Позже к команде присоединилась Юлия Краснобаева, ведущая научный сотрудник отдела нумизматики, также обладающая навыками палеографа и Надежда Масленникова, художник-реставратор отдела реставрации произведений и прикладного искусства из Государственного научно-исследовательского института реставрации — она в проекте отвечала за материаловедческие исследования книги.

Исследователи стремились узнать больше и о самой книге, и о судьбе экземпляра. Удалось выяснить, что трактат попал в библиотеку научного Пушкинского музея в 1932 году. До этого он находился в Государственной академии искусствознания. Восьмигранная печать на одной из страниц рассказала, что еще раньше книга была в Пролетарском музее №8 в Москве: в такие музеи после революции свозили национализированные произведения искусства и книги. Подробная документация в них не велась, поэтому в какой коллекции прежде хранилась книга и кто был ее владельцем, до сих пор неизвестно.

— Но мы обнаружили на одном из листов владельческую запись: «Роберт Мелвилл, 1763 год», и сделали вывод, что во второй половине XVIII века книга принадлежала этому шотландскому генералу, военному инженеру и изобретателю. Он коллекционировал книги, — рассказывает Екатерина. — Его подпись нам подтвердили коллеги из Эдинбурга. Но пометы внутри книги сделаны другим почерком, поэтому мысль о том, что на полях писал Мелвилл, мы отмели сразу.

По записям было ясно — их делал человек эпохи Возрождения, живший во второй половине XVI века. Он читал Витрувия, фиксировал свои мысли, писал очень бегло, иногда не успевая за собственными словами. Другая особенность помет — они похожи на черновик, а не на письмо или мемуары. Автор пишет совсем не разборчиво, не рассчитывая на посторонних читателей. Большая часть этих записей — отсылки к разнообразным источникам, античным, средневековым и ренессансным, цитаты из них, размышления.

— Пометы сделаны не только на полях, но и посреди строк печатного текста. Так мы пришли к выводу, что трактат Витрувия тогда еще незнакомый нам персонаж читал не просто так, а готовя переиздание этого текста, переводя его с латыни на итальянский, потому что на некоторых страницах прямо над латинскими словами написаны их итальянские аналоги, — объясняет Екатерина.

— Издание 1511 года оказалось несовершенным, в нем есть опечатки, ошибки, возможно, погрешения против того, что Витрувий действительно подразумевал. Дело в том, что текст сначала существовал в виде рукописи, естественно, переписчики могли что-то неправильно распознать. На первом этапе исследования мы работали по цепочке — из оцифрованного трактата вырезали отдельные записи, организовывали их в таблицу, палеограф расшифровывал их, переводил, и дальше шло совместное комментирование. По отношению к каждой записи мы писали, откуда цитата, почему этот текст мог появиться на полях книги, как он соотносится с трактатом Витрувия. Эти вещи в итоге и привели нас к атрибуции, к разгадке. Однажды мы нашли фразу, которая дословно совпала с текстом из печатного издания комментария к Витрувию Даниэле Барбаро 1567 года. Это знаменитая книга, в ней Барбаро разъясняет непростой текст Витрувия для своих современников. Ренессансные архитекторы могли пользоваться изданием в своей работе.

В итоге автором помет действительно оказался Даниэле Барбаро. Философ и гуманист родился в Венеции, учился в Падуе, занимался переводом и комментированием древних текстов. В начале 1550-х годов он уехал на Британские острова послом Венецианской республики. Над трактатом Витрувия гуманист работал 20 лет. Экземпляр, попавший в библиотеку Пушкинского музея — это черновик Барбаро.

Одного совпадения текста, конечно, было бы мало для подтверждения авторства. Сравнивали почерки. В Национальной библиотеке Марчиана в Венеции хранятся две рукописи Барбаро, тоже черновики к Витрувию. Книга, найденная в Москве — третья существующая в мире рукопись Даниэле. Она стала новым источником по архитектурной теории, который музей издал и ввел в научный оборот.

На этом важном открытии можно было бы и остановиться, но научный энтузиазм исследователей не позволял им расстаться с Витрувием.

— Мы понимали, что перед нами совершенно новый источник, его нужно целиком опубликовать и презентовать не в формате научной статьи об атрибуции, но и в виде полной публикации, расшифровок, переводов, наших комментариев, чтобы это был полноценный источник для научного оборота, — рассказывает Екатерина. — И мы занимались не только записями на полях. Установили, что самый древний элемент нашей книги — фрагмент средневековой рукописи на пергаменте, использованный для укрепления переплета книги. Его взяли из рукописи, уже списанной в утиль, но с крепким пергаментом. Такой материал часто использовали для подобных целей. На пергаментном фрагменте — текст проповеди Григория Великого, она датирована XIII веком.

В итоге исследователи задумали двухтомную монографию — факсимильное издание трактата Витрувия и том, рассказывающий о научных изысканиях. Продумали дизайн. Сначала первый том думали сделать терракотовым, рыжим — похожим на выцветшие чернила, которыми Даниэле Барбаро писал свои пометы. Второй планировался бирюзовым, как венецианская вода — именно с Венецией была связана жизнь гуманиста, готовившего в XVI веке трактат к печати.

В итоге пришли к другому варианту: необычному кофру из коричневой экокожи, который придумала дизайнер Анастасия Орлова. Базовым цветом издания стали коричневый, также похожий на выцветшие чернила и серебристо-серый. Это цвет патриаршей мантии Барбаро — в зрелом возрасте он был патриархом и запечатлен в таком образе на портрете.

Особенность кофра в том, что он складывается в удобную и элегантную подставку для книги. Дизайнер придумала такую конструкцию, побывав в библиотеке и изучив, как бережно хранятся редкие книги. Издание можно расположить на своеобразном пюпитре, и с ним будет удобно работать. Выглядит такая подставка тоже элегантно. Но главное — она сконструирована так, что на какой странице книгу не открыть, корешок не испытывает давления. А один том весит около 6 кг! Так что относиться к экземпляру важно бережно.

Почему издание называется именно «Московский Витрувий»? Исследователи задались вопросом, сколько всего экземпляров трактата 1511 года сохранилось в мире, сколько из них находится в России. Точную цифру назвать нельзя, поскольку со всеми библиотеками мира связаться не удалось. Но 165 книг точно есть. Из них в России пять: три в Петербурге, две из них в библиотеке Академии наук, еще одна в библиотеке государственного Эрмитажа. Четвертый экземпляр — в Казанском университете. А пятый — в Москве. Название «Московский Витрувий» для издания придумал заместитель директора по научной работе ГМИИ Илья Доронченков.

Если первый том — это факсимильное издание книги 1511 года, то во второй вошла атрибутационная статья, посвященная анализу помет Барбаро: в ней подробно рассказывается, как велось исследование, как сравнивали почерки. Можно сказать, получился научный детектив с разгадкой.

Список публикаций изданий трудов Витрувия и все, что известно о происхождении экземпляра представлено в подробных таблицах. Из книги можно узнать нюансы о тех материалах, из которых она сделана, даже о соломе, которая торчит из уголка переплета (переплетчик книги был довольно безалаберным!).

Рассказывается в книге и биография Даниэле Барбаро, есть информация о его венецианских домах. Так, вилла, где он жил и где располагалась его библиотека, была построена знаменитым архитектором Андреа Палладио — о ней сегодня слушают на лекциях студенты, изучающие курс истории искусств. Теперь они могут узнать о Барбаро новую деталь, связанную с Пушкинским музеем.

Генеалогическое древо гуманиста помогает понять судьбу книги. Род Барбаро пресекся в 1629 году, его имущество и библиотека были частично распроданы, тогда и будущий московский Витрувий отправился на Британские острова. Рукописи, принадлежавшие Барбаро, разошлись по миру, отследить удалось только одну из них. Ту, которая сегодня в Пушкинском музее.

Что испытывают люди, когда берут в руки такую древнюю книгу, обладающую впечатляющей историей? Екатерина Игошина часто встречается с уникальными изданиями, но считает, что привыкнуть к этому нельзя:

— Каждый раз работа со старопечатной книгой — это особый момент. Мы всегда обращаемся с изданием очень осторожно, со всем необходимым оборудованием, которое позволяет книгу не слишком широко раскрывать, это важно, чтобы ее не испортить. Кстати, до сих пор не решен вопрос с перчатками: надевать их перед работой с книгой или нет. Например, мы в библиотеке предпочитаем хорошо вымыть руки и перелистывать страницы без перчаток. Лучший инструмент — это, всё-таки, чистые пальцы. А в белых перчатках и чувствительность не та, и мы не знаем, каким образом материал себя поведёт, если его частички останутся в книге. Точно неизвестно, из чего перчатки сделаны, даже если речь о стопроцентном хлопке, неизвестно, какая у них пропитка. Еще есть вопрос экспонирования. Книгу «Московский Витрувий» мы, когда ею пользуемся, кладём на специальный ложемент, чтобы она не была раскрыта больше, чем на 120 градусов. Некоторые издания вообще нельзя раскрывать сильнее, чем на 90, чтобы не повредить их. Когда мы экспонируем редкие книги (а весной у нас был выставлен как раз «Московский Витрувий»), то всегда составляем техническое задание на оборудование, какая индивидуальная подставка с правильным углом нужна для каждой из книг. Все эти вопросы мы учитываем.

Как книга Витрувия оказалась в Москве, до сих пор загадка. После смерти Роберта Мелвилла не осталось наследников, имущество и книги разошлись, были распроданы. Возможно, в Россию трактат привез кто-то из русских путешественников, аристократов, дворян — они бывали в Великобритании. Специалисты из Великобритании тоже бывали в России и могли доставить трактат. Страну посещали соратники Роберта Мелвилла — налаживали здесь артиллерийское производство. Но доказательств ни одной из этих версий нет. Возможно, пока. Тема Витрувия не закрыта — монография теперь доступна научному сообществу, ее начали анализировать студенты, ученые, так что, возможно, появятся новые работы.

Важно, что текст архитектора в России в прошлые века был популярен:

— Его впервые перевели на русский язык при Екатерине II. Этот вариант сохранился только в рукописи, — отмечает Екатерина. — Потом Баженов в соавторстве с Коржавиным снова перевел Витрувия, правда, не с латыни, а с французского языка. Трактат Витрувия в классической архитектуре — это учебник, канон, сборник правил, рассказ о типах зданий. Они применялись до конца XIX века. В ХХ веке тоже можно увидеть отголоски его влияния. А в XVIII веке, к примеру, известный российский архитектор Николай Львов был витрувианцем. Он прекрасно знал этот трактат, и, естественно, влияние Витрувия в его работах чувствуется.

Сегодня уже сложились новые подходы к архитектуре, но трактат Витрувия — это часть классической базы знаний. Хотя монография «Московский Витрувий» заинтересует, скорее, не действующих архитекторов, а специалистов из других областей:

— Ее аудитория, это, конечно же, историки искусства, архитектуры, итальянского Ренессанса, — полагает Екатерина. — Для них это новый архитектурный источник. Для историков книги — это методологическое пособие о том, как работать с подобного рода памятниками На мой взгляд, нашей книгой удобно пользоваться. Получаем хорошие отзывы от коллег, которые уже изучают ее как специалисты. Аудитория — это и музейные хранители аналогичного материала, специалисты по графике. В нашем издании немало рисунков на полях. У меня есть предположение, что к ним приложил руку более профессиональный художник, чем Барбаро, но автора пока найти не удалось. Может быть, со временем мы сможем ответить и на этот вопрос. Загадок ещё немало. Но, несмотря на большую проделанную работу и на такую огромную временную дистанцию, шансы на новые открытия есть. Можно было бы вести исследование ещё лет пять или десять, тогда было бы не два тома, а три, четыре или пять… Но мы ставили для себя задачу опубликовать источник, чтобы дальше его могли исследовать и мы, и остальное научное сообщество.

Интервью: Мария Симонова

Подписывайтесь на наш телеграм-канал «Томский Обзор».