Время Ахматовой. Режиссер Дмитрий Кириченко о новой постановке томского ТЮЗа

Дмитрий Кириченко, режиссер из Севастополя, поставил в Томском ТЮЗе спектакль «Ахматова. Время». За месяц репетиций он успел очароваться городом и говорит о нем с редкой теплотой.

Мы не упустили возможность узнать, каким видится Томск со стороны. Драматург и обозреватель «Томского Обзора» Мария Симонова поговорила с Дмитрием о том, как ему работалось в Томском ТЮЗе, о чем новый спектакль и зачем он, филолог, решил стать режиссером.

— «Ахматова. Время» — спектакль, который ты выпустил в Томском ТЮЗе. Стояла задача — поставить спектакль на Ольгу Рябову, заслуженную артистку РФ, у которой этот год юбилейный, и затронуть тему Великой Отечественной войны. Ты посмотрел видеоинтервью Ольги Николаевны и сразу же предложил историю об Ахматовой. Как у тебя появилась такая идея?

— Когда ты мне прислала 20-минутный ролик-интервью с Ольгой Николаевной, я сразу понял — спектакль должен быть об Ахматовой. Срослось всё — размышления Ольги Николаевны о жизни, то, как она без пафоса рассказывает о себе, о профессии. У нее был совершенно спокойный тон. Хотя можно было сказать: «Я 46 лет служу в этом театре, я видела та-а-аких режиссеров, я играла Раневскую, Аркадину!». И ее речь, то, как она выглядит, сразу меня укрепили в идее.

Анна Андреевна Ахматова — это человек со стержнем. Мне очень важно, чтобы у людей, которые меня окружают, был внутренний стержень. чтобы они, несмотря на трудности, невзгоды, переживания, Ахматова — из тех людей, кто не в «плакатном» стиле (я ни в коем случае не люблю агитки), а просто своей жизнью, честным отношением к своей профессии, любовью к Родине (а она действительно любит свою страну), являет собой пример. Так родилась эта идея. Я очень рад, что театр ее поддержал.

— Для меня Ахматова с юности была важной фигурой: я зачитывалась и её текстами, и книгами о ней. И была очень рада возможности поучаствовать в спектакле, создав для него историю из стихов и прозы Анны Андреевны.

— Мне важно, когда режиссер и драматург слышат друг друга, потому что не во всех творческих тандемах это бывает. А мы с тобой поговорили, обсудили будущую постановку, и я получил текст, который меня не ввел в состояние ступора. Иногда читаешь пьесу и задаешься вопросом, драматург вообще представляет, как это будет на сцене театра? Это же не кино.

Еще было условие, что это поэтический спектакль. Для меня это сразу стало барьером, потому что я и поэзия — это две несовместимые вещи. Я ее не понимаю, не чувствую. Единственное, однажды был на творческом вечере ныне покойного Михаила Козакова, и он читал Мандельштама. Услышав Мандельштама в его исполнении, я понял, что, наверное, это единственный поэт, творчество которого я могу хоть как-то почувствовать.

— Расскажи подробнее про сам спектакль — как тебе результат процесса?

— Идея была такая — взрослая Ахматова делится воспоминаниями со своей названной внучкой Аней Каминской, и мы встречаем Ахматову среднего возраста и юного. Но когда я понял, что в труппе ТЮЗа много любопытных мне артистов, захотелось расширить историю, сделать ее не поэтическим, а прозаическим спектаклем. И мы стали думать, работать, искать.

У нас появился собирательный образ женщины, которая символизирует собой Ленинград. По сей день, когда приезжаешь в Петербург, видишь людей, которые как будто обо всем знают и словно несут энергию этого города. Понимал — мне хочется, чтобы в истории появился единый мужской образ. Так родилось решение, что и Гумилёв-старший, и Гумилёв-сын, и солдат из стихотворения «Мужество», и остальные — это один артист.

В нашей истории появились и герои-актеры. Я обратил внимание на эпизод из биографии Ахматовой: в 1917 году она пошла в Александринский театр на «Маскарад» Мейерхольда. И в этот же день за окнами бушевала революция. Здесь спектакль играют, а там рушится жизнь страны… Я ввел этот момент в наш спектакль. И задумал, что персонаж-актриса императорских театров, которая играет баронессу Штраль, потом, в 1937, попала наряду с другими женщинами в очередь в тюрьму «Кресты». Там все наши женщины — ленинградка, актриса, артистка кабаре «Бродячая собака», Лариса Рейснер, все они столкнулись с этим страшным горем, которое их сплотило и объединило.

— Давай уточним по поводу Ларисы Рейснер — она, все-таки, умерла в 1926 году.

— Это, конечно, тоже собирательный образ.

— В спектакле есть необычная, я бы сказала, немного потусторонняя, сцена — фрагмент из «Поэмы без героя».

— Да, спектакль делится на несколько частей. Где-то артисты существуют в бытовом плане, то есть здесь и сейчас: они вспоминают, что-то рассказывают, разыгрывают.

А потом мне был важен некий слом — жанра, реальности. У нас возникает в большом блоке, связанном с Великой Отечественной войной, «Поэма без героя». Я это так объясняю — Ахматова, будучи человеком, который любил свою страну, не покинул ее в тяжелые годы, когда многие уезжали, в 40-е, несмотря на то, что находилась в эвакуации, оставалась со своим народом, с ленинградцами. Она не могла взять пистолет и расстрелять всех фашистов, или пойти строить укрепления, но должна была что-то делать.

И я сказал, что она может силой своей мысли — а я свято верю, что такие великие личности, они знают больше, чем мы, имеют прямую связь с другим миром, с Творцом — обратиться к душам, к духам прошлого, к тем людям из 1913 года, писателям, поэтам, артистам, которые её окружали, чтобы они все вернулись в Ленинград и спасли этот город. Поэмой мне надо было призвать всех духов, чтобы спасти его. Эта сцена так построена, что идет сильный поток энергии, обмен ею между актрисами. И весь этот поток направлен на «Спасти город». И мне видится, что это удалось. Потом Ахматова возвращается в реальность, рассказывает, что город сравняли с землей, но все равно Победа случилась, и весна пришла на нашу землю.

Как тебе работалось с томской командой?

— Меня очень порадовала труппа. Бывает, ты дружишь с руководством того или иного театра, но у тебя нет «химии» с труппой. Есть театры, готовые принять меня на постановку, но понимаю, что я там ничего не чувствую к актерам. А в ТЮЗе мне был интересен каждый. Наблюдал за ними, расшифровывал, что созвучно актеру, его мировоззрению, его взглядам.

Актеры очень жадные, в хорошем смысле этого слова, до работы. Они только сыграли утренний спектакль, как уже бегут репетировать что-то. Только порепетировали, как вечерний показ. После спектакля не разбегаются, что-то еще обсуждают, разбирают. Идет безостановочная работа. Здесь нет снисхождения, мол, «Ну хорошо, приду вам сыграю, спасибо». Нет, все хотят работать. Это так здорово, это так стимулирует!

У нас был постоянный обмен — на каждую встречу я приходил с чем-то, какой-то идеей, а актеры приносили мне свои предложения, находили интересные факты. А ведь в других театрах встречаются артисты, которые являются только исполнителями. Они обладают инструментарием, но не хотят вкладываться — режиссер должен им все дать. В ТЮЗе не так.

…Мне нравится, что в «Ахматовой. Время» нет проходных героев. Важно, чтобы у каждого артиста была своя задача, а не просто выход в массовке. Мне хотелось, чтобы те артисты, которые меня не знали, но мне поверили, не разочаровались, что согласились на эту работу. У нас никто безликим фоном не ходит, видно каждого. И ты понимаешь функцию каждого. Считаю, это у нас точно получилось.

Кланяюсь в театру, за то, что там есть жизнь, молодость, азарт. ТЮЗ не боится работать методом проб и ошибок, чем меня очень вдохновил.

И мне в спектакле важен финал. Ахматова рассказывает, что к ней пришло признание, слава и успех, она к этому отнеслась слегка снисходительно. Вспышки фотокамер, аплодисменты, букеты цветов... Мне значимо, что при жизни Ахматова успела ощутить свою важность. К сожалению, так повелось, как сказал Корней Чуковский, что в России надо жить долго. Ахматова прожила очень долго, застала много событий, и, как бы ее не уничтожали, как бы не пытались ее низвести, она все равно выстояла. И успела познать славу и успех.

— Сложно ли тебе было принять решение ехать на постановку в Томск? В Сибири ты никогда не был. Иногда люди из южных краев мало себе представляют, что это за город и где он находится… Или для тебя главное — театр, а остальное не имеет особого значения?

— Скажу так — реальность превзошла ожидания. О Томске я не знал прежде практически ничего, поскольку понимал, что никогда в этот город не поеду. Вряд ли будет повод. Меня расстояния не пугают. Я, к примеру, очень хочу побывать в Воркуте, смотрел про нее ролики, где показывают, что там минус 35 градусов, на видео выключен свет почти во всех домах, горит какое-то одно окно… И такие видео меня не заставляли грустить, наоборот, они вдохновляли. Я такой человек, который, если говорить о фильмах вдохновляется не комедией, а страшнейшей драмой, трагедией. Мне после этого хочется жить, творить, любить. А комедия вводит меня в тоску, портится настроение. Так же и с городами.

Перед поездкой посмотрел несколько роликов про Томск, они были странно сняты — ничего не понятно. В них человек едет по Томску, кругом какая-то малоэтажная застройка двухэтажная, домики. Я ничего из них особо не запомнил, не понял, куда надо идти, что смотреть. И самое интересное — я даже не посмотрел заранее, как выглядит ТЮЗ! Мне хотелось сначала пофантазировать, а потом увидеть. И самое любопытное, когда я пришел в театр, то узнал, он интересно расположен — кажется, будто за ним город заканчивается, дальше ничего нет. Я с этой мыслью был первые дни, а потом восприятие поменялась — понял, что, наоборот, здесь город начинается! У ТЮЗа миссия — начало города! Ты сюда приходишь ещё ребёнком, и для тебя это нулевая точка отсчёта города.

— В Томске ты впервые увидел ледоход?

— Меня два раза поразил вид с набережной. Сначала — когда я увидел на берегу снег, затем уже растаявшую воду, и потом льдины. Это было настолько зрелищно! Во второй раз мне запомнилось, что лед уже потрескался, и огромные льдины стали ещё одним сильнейшим впечатлением. Казалось бы, ты многое уже видел в жизни, а тут новый чувственно-эмоциональный опыт, схожий с тем, который зритель должен получать в театре от спектакля. Оказывается, его можно получать и в жизни, например, мне его дал пейзаж.

— Чем еще тебя удивил Томск?

— Здесь я впервые смог углубиться в историю страны. Да, понятно, Москве почти 900 лет, и я Москву очень люблю, но там мало ощущения прошлого, поскольку много современного, много ХХ века. А в Томске ты можешь путешествовать во времени на несколько столетий! То попадаешь в 90-е, мне здесь встречались магазины, словно из 90-х или нулевых. Когда мы гуляли по Воскресенской горе, то было ощущение, что я попал в еще более далекое прошлое.

Приятных впечатлений от города много, но главная «вина» моей симпатии к нему, конечно, театр. Он уютный, очень мне напоминает Ялтинский театр Чехова. ТЮЗ такой же компактный, продуманный, с прекрасным залом. А какие таблички! На указателе в буфет написано «Харчевня три пескаря». Мелочь — но из мелочей все и складывается.

— А как тебе репертуар ТЮЗа?

— Некоторые режиссеры, приезжая на постановку в другой город, почему-то игнорируют спектакли театра. А мне очень важно видеть актеров, которые у меня заняты, в других работах, которые открывают их по-новому. В ТЮЗе впечатлила афиша. Это просто репертуар мечты! Здесь идет многое из того, что что у меня у самого лежит в «режиссерском портфеле». Мне и как зрителю было интересно ходить в такой театр. Не спешил домой, понимал, что сейчас пойду вдохновляться на следующую репетицию, посмотрев спектакль.

«Полина ищет па» Екатерины Тимофеевой — отличная современная пьеса, сам хочу ее поставить. Там есть всё: тема тотального одиночества, прекрасные тетушки, странный мальчик Алик, юная Полина, фраза про нелюбовь к Петербургу, которая мне близка.

«Книга всех вещей» Гюса Кейера издана в «Самокате», очень крутом издательстве. Поклон всем, кто ставит спектакли по их книгам. Считаю, что «Самокат» делает большое дело в нашей стране, формируя новую читательскую аудиторию. Здорово, что в ТЮЗе несколько спектаклей по их книгам. Спектакли по классике в ТЮЗе тоже есть, но не «нафталин», а какое-то новое прочтение, перепрочтение, это тоже здорово.

— Дима, я знала тебя как филолога — кандидата наук и преподавателя, хотя познакомились мы на семинаре театральных критиков. А потом ты стал режиссером. Как это случилось?

— Я понял — мне хочется, чтобы зрители узнавали о тех произведениях современных драматургов, которые, к сожалению, не идут в театре, не изучаются в школах и высших учебных заведениях. Возникла потребность познакомить зрителя с текстами, в которых освещаются именно современные проблемы. Никто не умаляет достоинства классики, но она поднимала не все темы, которые актуальны сегодня. Появились новые герои. Проблематика и расширилась, и стала более локализована в зависимости от страны, даже от города. Поэтому я решил делать читки-эскизы на малой сцене Севастопольского театра драмы, где тогда работал. Потом это переросло в эскизы, все стали называть их полноценными спектаклями... Я подумал, почему бы и нет… И пошло-поехало.

— Потом ты пошел учиться?

— Да, и получил режиссерское образование. До сих пор одна из важнейших функций театра для меня — это просвещение. Заниматься развлекающим театром я бы не стал. Он должен образовывать. Даже я, человек, который до сих пор старается читать немало пьес и прозы, иногда вижу на афише в каком-то городе незнакомые названия. И это здорово! Спектакль открывает зрителям авторов. Кстати, Томский ТЮЗ этому благоволит, поэтому, наверное, мы с ним легко синхронизировались.

— В марте у тебя была премьера в Москве: ты поставил в Школе драматического искусства мою пьесу «Эва скучает без путешествий». Расскажи, как и почему ты ее выбрал — я, каюсь, ее тебе даже не отправляла.

— Мне ее прислала знакомая, заведующая литературной частью одного из театров. Сказала: «Эта пьеса прямо то, что ты любишь. Ты должен ее поставить, это твое». Когда я ее прочитал, то понял, да, это 100% тот текст, который во мне отзывается, потому что там есть все — элементы триллера, которые я очень люблю и которые редко встречаются в театре, очень хороший, живой юмор, не штампованный, тонкий. Он не просто из серии: «Вот здесь надо посмеяться, давайте посмеемся». Мне нравится, когда юмор не буквальный, а на уровне подтекста, скрытого смысла, даже того, как будет прочитана та или иная фраза. Поэтому я загорелся идеей поставить эту пьесу.

У каждого режиссера есть свои темы в искусстве. Одна из тех, над которыми я постоянно работаю — это женщина, скажем так, 45 плюс. Она уже пережила взлеты и падения, многого добилась и почему-то оказалась за бортом жизни. Со стороны она весьма успешная, удачливая, красивая, у нее роскошные манеры, живет в прекрасной квартире в центре города, все у нее хорошо. Но она никому с этим багажом не нужна.

Неудивительно, что пьеса «Эва скучает без путешествий» меня тоже привлекла. Я понимал, к кому выйду с этим высказыванием, с этим текстом. На спектакль придут московские женщины, которых я вижу на улице. Они одеты «с иголочки», прямо «упакованы». Но, если посмотреть вглубь, то там фраза из известной песни: «Сильная женщина плачет у окна». В этой пьесе я вижу формулу: «Крикну, а, в ответ тишина, снова я осталась одна, сильная женщина плачет у окна».

Еще один плюс для меня в том, что я, как режиссер, стараюсь транслировать себя в ком-то из героев, понимаю, кто я в истории. Сначала я думал, что буду транслировать себя через Эву, главную героиню. А потом поймал себя на мысли, что мне и другие персонажи интересны. Подруга Эвы Матильда просто потрясающая! Я бы хотел тоже заиметь такую! Кстати, я сначала думал, что в Эве во многом ты угадываешься.

— Наши герои, наверное, неизбежно чем-то похожи на нас, хотя я ее иначе задумывала.

— После работы в Томске над постановкой я думаю что ты, наверное, больше все-таки Матильда — подруга, с которой здорово проводить время и которая может поддерживать чужие авантюры. Круто, что есть такой текст, и что он очень жизнеутверждающий. После спектакля ты выходишь и думаешь: как хочется жить!

— Спасибо, мне, конечно, безумно приято это слушать. И именно эту фразу, «Как хочется жить!», я слышала после спектакля от зрительниц. Кстати, насколько для тебя, как для режиссера и просто человека важна постановка спектакля именно в Москве? Это какой-то стереотип или премьера в столице меняет жизнь? Какие у тебя внутренние ощущения?

— У меня полярный ответ на этот вопрос. Многие люди, независимо от профессии, рвутся в Москву. В контексте режиссуры я понимаю, что мне важно рассказать историю. А с кем я ее буду рассказывать и в какой точке на карте, не имеет большого значения.

С другой стороны, Москва — это очень серьезный экзамен, особенно в театре «Школа драматического искусства». Все приходят с пониманием: здесь когда-то ставили такие режиссеры, здесь есть такие спектакли, такие артисты! И, как минимум, ты должен сделать не хуже. И ты обязан понимать эстетику театра, что в тренде сегодня. Нельзя приехать в Москву и поставить спектакль по лекалам прошлых лет, десятилетий. Много каких-то предлагаемых обстоятельств, говоря на театральном языке, которые нужно закладывать, запуская спектакль в Москве. Надо понимать, как он будет продаваться, это тоже важно, насколько он будет конкурентоспособен.

Спасибо директору театра Ольге Эдуардовне Соколовой — она серьезный управленец, на несколько шагов вперед просчитывающий успех спектакля — что она выдала большой кредит доверия. Вся команда моего спектакля: режиссер, драматург, художник, была новой для театра. Не каждый готов впустить дебютантов в свой театр, особенно в Москве. Я понимал, что права на ошибку нет, второго шанса не будет.

— Конкурентоспособность — это тоже вопрос режиссера сегодня?

— Да, сегодня режиссер — так или иначе еще и продюсер. Одна из моих любимейших фигур ХХ века — Владимир Иванович Немирович-Данченко. Когда я прочитал его книгу «Рождение театра», то почувствовал: мне близко все, что он пишет. По его мнению, режиссер — организатор процесса. Можно придумать суперидею — я встречал такие случаи, когда в региональный театр приходит режиссер, у него диплом известного московского вуза и есть какая-то гениальная идея… Но дальше надо уметь ее воплотить. Организовать процесс, собрать актеров, их идеей этой увлечь, найти общий язык с цехами и прочее. А второй момент — понимать коммерческую составляющую. В Москве я должен был сразу сделать всё для того, чтобы мой спектакль стал одним из «хитов» афиши. Тьфу-тьфу-тьфу, пока он отлично продается, его играют 2-3 раза в месяц, много хороших отзывов.

— В Томске ты пробыл месяц. Изучить здешнюю театральную жизнь так быстро нереально, но какие-то впечатления от нее у тебя есть?

— То, что в томских театрах есть практика приглашения режиссеров — это очень хорошо. Не все не боятся позвать режиссера, который, возможно, сделает, что-то, очень интересное для зрителя. Не всегда и не везде руководство думает о процветании театра, а не о том, чтобы усидеть в своем кресле. Второй момент — видна материально-техническая оснащенность театров. Особенно в «Скоморохе», где, к сожалению, я не попал на спектакли, но видел само здание. Там прекрасный ремонт, обновленные залы.

В театре драмы мне было любопытно посмотреть спектакль Сойжин Жамбаловой «Девять кругов» — мало кто берется за постановку «Божественной комедии» Данте. Хорошо, что это интерпретация, современное прочтение произведения, не текст Данте, а узнаваемые ситуации, наш сегодняшний мир. Мир, где мы окружены дедлайнами, и не успеваем сказать близким важные вещи. «Девять кругов» заставил меня не просто развлечься, а задуматься о глобальных вещах.

…В целом, мне и как режиссеру, и как человеку было интересно побывать в Томске, надеюсь, что еще смогу приехать и сделать что-то хорошее. Тяжело, когда полюбил город, а тебе говорят: «На этом все, люби на расстоянии!».

Текст: Мария Симонова

Фото предоставлено режиссером

Подписывайтесь на наш телеграм-канал «Томский Обзор».