Видимо-невидимо. Оксана Будулак о сибирском искусстве, вдумчивых коллекционерах и резких контрастах
Что сегодня происходит в мире современного искусства Сибири? Какие художники и художественные институции заслуживают внимания, где проходят интересные выставки и как устроена жизнь арт—сообществ в разных городах региона? Есть ли у сибирского искусства свои особенности и что отличает Томск от Красноярска и Новосибирска?
Поводом для разговора с искусствоведом и куратором Оксаной Будулак стала выставка «Видимо-невидимо» в Нижнем пассаже Томского центра современной культуры. Экспозиция объединила работы художников из Томска, Красноярска и Новосибирска. Мы поговорили о современном искусстве Сибири, заметных художниках и институциях, выставочных площадках, коллекционерах и о том, как сегодня устроен арт-рынок в регионе.
— Оксана, вы сокуратор выставки «Видимо-невидимо» в Томском центре современной культуры. Расскажите, как возник проект, как выбирали тему и какие впечатления остались от работы с художниками?
— Это было предложение Томского центра современной культуры. Я давно сотрудничаю с его арт-директором, искусствоведом и куратором Анастасией Деминой, мы делали вместе не один проект. Была рада, когда она рассказала мне эту чудесную историю о том, что в Томске открывается центр. У нашей выставки очень ответственная миссия — предъявить Томску современных молодых сибирских авторов. Мы решили начать с такой темы, как знакомство с городом. Это не совсем туристический взгляд, скорее, попытка рассказать о Томске изнутри — так, чтобы история была интересна и местным жителям, и тем, кто сюда приезжает. Такие же туристы, как я: я в мае ездила сюда просто потому, что мне он нравится.

На выставке нам хотелось начать с первого слоя и посмотреть, насколько глубоко удастся погрузиться в местный контекст. Мы выбрали исследовательский формат: не лабораторию, а мастерскую, где главное не образовательный результат, а создание новых произведений. В итоге восемь авторов с помощью экспертов погружались в историю и мифологию города. Мы сотрудничали с тремя музеями: «Профессорской квартирой», Первым музеем славянской мифологии и Томским областным краеведческим музеем. Общались с их научными сотрудниками, методистами и директорами — они увлеченно рассказывали нам обо всем. Изучали и городские мифы, в частности, историю томского Дракулы, и более широкие европейские сюжеты, связанные с Грустиной.
Мы «большой расческой» прочесали весь контекст, который накопило это пространство за всю свою историю, вплоть до палеоэкологического периода, когда здесь водились ящеропопугаи.
— Какие периоды и сюжеты особенно заинтересовали художников?
— У каждого был свой интерес, и это отражено в экспозиции. Ее стоит рассматривать в глубину: от городской истории мы постепенно переходим к более масштабным темам. Один из сюжетов связан с утраченными райскими садами Горохова. Другие работы обращаются к истории людей, живших здесь прежде, к кулайской культуре и истории татар. Например, художница Юлия Гирина исследовала культовые образы куколок и заинтересовалась историей кукольников, как называли местных жителей. Художников занимали и городские приметы, суеверия, легенды. Юрий Адомейко обратился к истории томской архитектуры. Гуляя по Томску, невозможно не замечать необычное соседство эпох: здесь сохранилась дворянская архитектура — ты словно попадаешь в фильм, где путешествуешь во времени. Юрия заинтересовала фантастическая, утопическая архитектура, а также история подземных сооружений и пространств, которые уходили под землю. Еще один важный сюжет связан с Васюганским болотом. Здесь мы уже переходим от истории города к природе и планете.
— В одном из интервью вы говорили, что изображение елок не делает искусство сибирским. А есть ли признаки, по которым можно определить именно сибирское искусство?
— Это мой самый нелюбимый вопрос. Понять, что представляет собой современное искусство Сибири, мы сможем лет через двадцать. На дистанции хотя бы в пятьдесят лет можно будет увидеть повторяющиеся мотивы и закономерности. Сейчас я могу говорить только о собственных наблюдениях. В этом году я была арт-директором ярмарки СКАН, и даже по ее итогам не смогла бы дать окончательный ответ. Но по срезу работ 2026 года я замечаю, что многие сибирские художники тесно связаны с природой. Они исследуют тему выживания в природе, рефлексируют над хрупкостью жизни, над смелостью духа. Я бы назвала это философским искусством. Есть художники-романтики, увлеченные эпосом, легендами, внутренними переживаниями. Есть авторы, которые обращаются к архивам, памяти и прошлому и создают ностальгическое искусство. Есть просто про большие чувства человека ко всему окружающему, к природе, опять же.
Сегодня бы говорила о романтиках и философах. Звучит абстрактно, но, пожалуй, елок в сибирском искусстве действительно совсем немного.

— Что вы заметили на нынешней ярмарке СКАН? Есть ли другие наблюдения о сибирском искусстве, помимо разделения на романтиков и философов?
— Я бы сказала, что Сибирь резко континентальна и ее искусство тоже отличается резкими контрастами. Но я не назвала бы его мрачным. Скорее, сложность жизни порождает сильные витальные стратегии. На художников сильно влияют обстоятельства, в которых они формируются.
В Сибири много авторов, работающих с монохромной палитрой, с белым и черным. Так делает томская художница Наташа Юдина, ставшая в этом году на ярмарке выбором генерального партнера СКАНа The Private. У нее был впечатляющий год: две персональные выставки в заметных московских галереях. При этом она абсолютно сибирская, специально не уезжает из Томска, потому что сам город для нее — источник творческого импульса. Она работает в эстетике белого.
Есть иркутские художники, которые связаны с эстетикой чёрного. Это Артем Ляпин и Ева Морра. Ева рисует готические замки, ее работы обращаются к историям вроде «Кентервильского привидения». Она очень любит деревья. Вообще, природа занимает важное место в творчестве многих сибирских художников.
Есть работа Нины Поляковой о болоте как большом архиве, в котором сохраняются свидетельства человеческих открытий — научных, промышленных и других. Но для меня одним из главных открытий Томска стал лес, а не болото. Здесь есть произведения о лесе, его обитателях и историях, связанных с ним. В каком-то смысле это тоже обращение к кулайской культуре.
Другой пример — Наташа Юдина, которая реагирует на всю историю мирового искусства, она постмодернистский автор. В одной ее работе можно надолго задержаться, обнаруживая отсылки к средневековой миниатюре, скульптуре Возрождения или советской скульптуре. В ее произведениях словно собрана целая библиотека. Для меня Наташа — один из символов томского художественного контекста. Для меня томский контекст — это «чертоги разума», такая большая библиотека, огромное количество знаний.
Томск кажется мне глубоким городом во всех смыслах: в архитектуре, в легендах о подземельях, в университетской истории. Связь с профессурой здесь почти часть городского ДНК. «Профессорская квартира» — уникальный музей, рассказывающий об этой среде. У многих жителей есть своя университетская история: кто-то учился здесь, кто-то связан с профессорами или академической средой.
Томск для меня — остров, город, в котором ты словно оказываешься в библиотеке Гарри Поттера. Здесь есть что-то волшебное, и наша выставка постоянно обращается к магическим образам. Так, мы использовали строчку из «Волшебника Изумрудного города», где описывается зеленый город с дворцом, в котором правит Гудвин. Для нас это стало метафорой Томска. У города купеческое прошлое, здесь жили авантюристы и первооткрыватели. Они словно местные Гудвины в этом странном волшебном пространстве, где люди смотрят на мир не через розовые, а через зеленые очки.
— Как бы вы описали сегодняшнее состояние томского искусства?
— Для нас было важно работать с томскими художниками. Одна из задач выставки — просветительская, показать, что в городе есть авторы, они уникальны и талантливы. Это было проявлено в балансе. Из восьми участников пятеро — томичи, трое приехали из Новосибирска и Красноярска. Мы хотели сделать акцент на местной художественной среде, чтобы не возникало ощущения, будто искусства здесь нет, и кто-то приехал его создавать. Искусство есть в любом городе. Здесь важнее культурный обмен: познакомить художников друг с другом, помочь им установить профессиональные связи, чтобы они общались и продолжали сотрудничество.
У проекта есть и задача продвижения — показать, что в Томске работают прекрасные живописцы, керамисты и скульпторы. При этом мы сосредоточились на молодом поколении, художниках до 35 лет. Было важно дать понять, что здесь есть преемственность, что молодые авторы не существуют в изоляции.
Томск — не город одного поколения художников. Мы сейчас позвали в проект совершенно новых художниц из самоорганизации «Уржатка». Она находится буквально в пяти минутах от пассажа Второва, это 10 художниц, которые собрались и сделали общую маленькую мастерскую. Они там не живут, только работают, но по настроению «Уржатка» похожа на коммуну. Из этого сообщества я взяла работы троих художниц, они — ядро сообщества. Хотелось показать, что с ними хотят сотрудничать. Я бы сказала, что одна из миссий выставки, конечно, терапевтическая — это возможность протянуть руку помощи и поддержки.
Сибирское искусство доступно по цене

— Какие сибирские города и институции сегодня особенно интересны с точки зрения современного искусства? Кажется, после появления СКАНа в Красноярске художественная жизнь там стала особенно насыщенной…
— Вопрос сложный. В последнее время новых институций появилось немного, поэтому открытие Томского центра современной культуры я воспринимаю как настоящее чудо. Раньше многие надеялись на появление Сибирского филиала центра современного искусства, но не удалось. А у Центра современной культуры, считаю, большая перспектива: он может помочь преодолеть культурный дефицит. В Томске много творческих людей и художников, но выставок проходит недостаточно, а многие из тех, что случаются, остаются незамеченными. Многие авторы тоже не привлекают к себе внимание, а важно показывать их работы, помогать им с производством.
В Красноярске, на мой взгляд, пока не сложилась полноценная институция такого типа, но развивается арт-рынок. Томскому центру важно стать не только выставочной площадкой, но и производственной базой, местом поддержки художников и пространством, где их работы могут увидеть коллекционеры. Особенно хорошо, что уже появляются продажи. Центр совмещает функции выставочного пространства, продюсерского центра и арт-рынка. Это галерея, где можно приобрести произведение, прошедшее экспертный отбор. В каком-то смысле центр взял на себя роль прогрессивной институции, не музейной, но с функциями музея. Здесь и собирают произведения, и их продают. Это гибридная, современная форма, и она способна закрыть многие потребности местного художественного сообщества.
— Хочется поговорить о сибирском арт-рынке. На какой стадии он находится? Можно ли говорить об общем сибирском арт-рынке и что для него характерно?
— Арт-рынок был всегда, в Сибири он не отличается от рынка в остальной российской провинции. Во многом это история личного подвижничества и усилий отдельных людей. Региональных галерей мало: если найдется одна на город, и то хлеб, а если две, то вообще шикарно. Например, в Красноярске, откуда я родом, не сложилась собственная галерейная история. В Новосибирске и Кемерово получилось лучше. В остальных городах ситуация разная, но в целом создавать и поддерживать галерею — это очень тяжелая, я бы сказала, неподъемная история, абсолютно неприбыльная.
Из того, что происходит сейчас, я бы сослалась на СКАН — он формировался сразу как экосистема, и в нем есть несколько разных уровней входа и поддержки. Ярмарка стала притягивать художников и участников из соседних регионов. Ее география охватывает Урал, Сибирь и Дальний Восток. Задача — объединять близкие территории и помогать формированию сообщества коллекционеров, которые хотят покупать искусство, но не знают, как. За несколько лет в Красноярске сформировался круг коллекционеров.
В этом году на СКАН впервые приехал томский арт-тур, его возглавляла Ольга Павлова, директор Музея славянской мифологии. Ольга миссионерского плана человек, она приобретала работы не для себя, а в коллекцию музея. Это говорит о многом, ярмарка показывает произведения, которые могут представлять интерес для музеев, а коллекционеры не боятся приобретать сложные работы. Коллекционеры у нас очень глубокие люди, они не боятся покупать сложное искусство, что, конечно, очень круто.
Благодаря ярмарке формируется круг покупателей, а сибирским художникам начинают уделять больше внимания в Москве и Петербурге. На ярмарку прилетают дилеры, которые выбирают работы для своих клиентов-коллекционеров — происходит популяризация сибирского контента. Троих художниц из Новосибирска после СКАНа пригласили в московский проект.
— О каких ценах идет речь на сибирском арт-рынке? И как обстоят дела с продажами?
— Особенность сибирского искусства, как и уральского и дальневосточного в том, что оно очень доступное по цене. На ярмарке разброс был большим: самая дешевая работа стоила две тысячи рублей, самая дорогая — миллион. И это была, кстати, работа томского художника. Средняя вилка цен составляла от 15 до 70 тысяч рублей. Именно в этом диапазоне сибиряки чаще всего покупают искусство. Много работ стоит меньше 30 тысяч рублей, немало — от 15 до 100 тысяч. Произведения за 300-600 тысяч встречаются значительно реже. Обычно это работы уже известных авторов, которые сотрудничают с галереями, участвуют в выставках и представлены в коллекциях. То есть, уже раскрученные художники.
— Что вы посоветуете начинающему коллекционеру, который интересуется искусством, но пока ничего не покупал? С чего начать?
— Это легко. Начать нужно с покупки. Это может быть работа за две тысячи рублей — не стоит бояться небольшой суммы. Главное — выбор нужно делать только самостоятельно. Путь коллекционера — это путь самурая. Вкус будет формироваться как аппетит, приходящий во время еды. Я работаю сейчас с коллекционерами, вижу, как за три года это происходит и меняются предпочтения. Сначала человек покупает одно, через год понимает, что уже не чувствует к этой работе прежнего интереса. Тогда ее можно подарить или продать. Вторичный рынок существует, и это нормально. Дальше человек продолжает искать, знакомится с художниками, ходит в мастерские, занимается самообразованием и постепенно лучше понимает себя и свои интересы. Важно не бояться ошибиться и не покупать произведение только потому, что кто-то его рекомендовал. Я советую никого не слушать, кроме себя. Надо каждый раз честно отвечать на вопрос, нравится ли тебе эта работа. А если со временем она разонравится, ничего страшного. Всегда найдется друг, которому можно подарить ее на день рождения.
— Есть ли особенности у сибирских коллекционеров? Чем они отличаются от коллекционеров из других регионов?
— Они очень образованные, воспитанные, начитанные люди с хорошим вкусом. Они не боятся покупать сложное искусство, мрачных тем. Это люди, которые думают о душе, они готовы к разным эмоциям, в том числе — к гневу и страстям. И к медитации, молчанию, тишине. У них гуманитарный склад личности. Они много читают, смотрят фильмы, говорят о мире идей и внутреннем мире. Возможно, это мое восторженное впечатление, но еще их отличает увлеченность, иногда почти одержимость. Они могут часами говорить о том, что их захватило, — о странностях мира, истории, событиях, которые вызывают сильные чувства.
В Томске я знаю четверых коллекционеров и видела, какие работы они приобретают. Это осмысленные покупки, сделанные с пониманием художников и их значения. Мне кажется, эти авторы останутся в истории искусства. Скоро некоторые из приобретенных работ можно будет увидеть в городе, но пока я сохраню интригу.
— Влияют ли на восприятие искусства сибирский менталитет и климат? Иначе ли мы воспринимаем произведения, чем люди из более теплых краев?
— Мне сложно говорить о сибирской ментальности. Люди здесь любопытные, внимательные и интеллигентные, начитанные. Мне кажется, что это общая ДНК в принципе и сибирского, и российского человека. Мы — литературоцентричная нация, и все фундаментальные идеи проходили через классику. Это люди, которым интересна культура.
— На выставке-продаже в Томском центре современной культуры, как говорят, покупали работы томских авторов. Что это может сказать о местных коллекционерах? Насколько типично желание приобретать произведения своих художников?
— Я не знаю, какие еще работы были представлены на той выставке, поэтому не могу делать выводы. Думаю, люди покупали то, что им нравится. Выбор часто связан с личной историей. Так, один коллекционер собирает городские пейзажи, которые являются частью его биографии: двор школы, где он учился, магазин, в который ходил за покупками. Человек словно ностальгирует и собирает собственную жизнь через воспоминания.
Другие хотят увезти с собой частичку места, с которым связаны. У меня была подруга, которая уезжала в другую страну и хотела взять с собой что-то очень местное. Она заказала у художницы серию рисунков о красноярском заповеднике «Столбы». Подруга занималась скалолазанием, поэтому это место было для нее особенно значимым. Я показала ей работы, и она выбрала серию, которую могла увезти с собой как память о Красноярске. Так что покупка произведения местного художника не обязательно означает стремление поддерживать именно местное искусство. Иногда это что-то важное о себе, но через какой-то образ. К примеру, образ города Томска.
Не место для авангарда
— Какие институции современного искусства в Сибири вы считаете особенно важными? Известен Музейный центр «Площадь Мира» в Красноярске, а куда еще стоит ехать ради искусства?
— Я бы назвала Музейный центр «Площадь Мира» и Томский центр современной культуры. Это если говорить про фундаментальные институции. В Иркутске есть галерея Бронштейна, она в какой-то момент взяла на себя функции институции и продюсирует иркутских художников. Среди ее авторов есть действительно интересные имена. В Новосибирске был ЦК-19, но сейчас мне трудно оценить, насколько его стратегия связана с современным искусством и поддержкой местных авторов. Здесь я бы поставила звездочку. В Омске есть несколько самоорганизаций. Например, мастерская «Поток», которая поддерживает местных графиков, и «Искусство Омска», где иногда проходят персональные выставки омских художников. За этими площадками тоже стоит следить.
— Насколько институция современного искусства может влиять на город и менять городскую среду? Или такие площадки существуют отдельно от жизни города?
— Безусловно, влияет. Институция — это социальная сила, которая поддерживает людей интеллектуального труда. Художники создают интеллектуальный продукт, причем очень чувствительный и редкий. Я бы сравнила такие места с заповедниками мира идей. Они помогают сохранять и развивать то, что иначе может исчезнуть из повседневной жизни. Культура связана с образованием, а появление культурных пространств влияет и на городскую среду. В урбанистике есть понятие джентрификации: появление культурных площадок может сопровождаться изменениями в районе, в том числе ростом его привлекательности и безопасности. Это взаимосвязанные процессы. В конце концов, как можно прийти и испортить красоту? И вандалов становится меньше.
— За какими сибирскими художниками сегодня стоит следить?
— Такие художники есть всегда.
— За кем следите вы лично?
— В Томске я слежу за самоорганизацией «Уржатка», потому что это новое поколение художниц, открытых миру и самому городу. Им интересны местная среда, ее история и внутренний мир города. Это талантливые художницы со своим языком, со своим складом мышления. Также я всегда слежу за Наташей Юдиной. Не хочу говорить слово «звезда», но этот автор очень важен для территории.
В Красноярске мне интересен Юрий Адомейко, участник нашей выставки. Он работает с деревом и продолжает традицию авангарда. Сибирь не место для авангарда, поэтому этот путь тоже такой, очень необычный. В Иркутске стоит следить за Артемом Ляпиным. Он плетет из латуни и железа объекты — нечто среднее между скульптурой и арт-объектом.
Интересных художников очень много, я бы могла перечислять их имена до утра.
— Почему вы считаете, что Сибирь не место для авангарда?
— Это просто исторически так сложилось. Конечно, авангард может возникнуть где угодно, даже на Луне. Но исторически авангард сформировался в столице, а дальше распространялся как художественный метод и система знаний. В Сибири он развивался, в том числе, благодаря переехавшим художникам и литературе, которая сюда доходила, встречам. Весь XX век идеи доходили до нашего региона с опозданием и часто в опосредованной форме.
С другой стороны, у сибирских художников складывался собственный путь. Например, красноярский автор Андрей Поздеев в 1990-е годы приехал в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, увидел работу Матисса и сказал: «Вот бы я двадцать лет назад это увидел!» Он сам пришел к фовизму через классику, он, можно сказать, наш Пикассо, от реализма перешёл к экспрессионизму, потом к импрессионизму, и потом уже вышел в свой язык, очень похожий на Жоана Миро. В целом авангард и Сибирь — это отдельная и очень интересная тема для исследования.
«Распаковать» архив Томска

— Чего вы ждете от Томского центра современной культуры как куратор и арт-критик? Как он может повлиять на город, какие проекты здесь могли бы быть интересны?
— Ожидаю, что в Томске появится больше прожитого материала про сам город: для меня он по-прежнему остается нераспакованным архивом. Одного лета и моих многочисленных экспертных интервью мне не хватило для того, чтобы узнать всё.
Здесь много материала, в том числе, связанного и с людьми, и с их судьбами. И я ожидаю, что в томских квартирах появится современное искусство художников, которые здесь живут. О Томске, о мире, о любви, о страхе, обо всем. Зная задачи и стратегии Центра современной культуры, понимаю, что на меньшее они не согласны.
— Вы упомянули, что приезжали в Томск как турист, не только как куратор. Чем город заинтересовал вас лично?
— Я до сих пор остаюсь человеком, которому интересно задавать вопросы. Мне хотелось узнать, кто здесь жил, что это за болото, почему его называют «легкими планеты», что в нем спрятано. Оказалось, что разобраться во всем этом непросто. Понять, почему в Томске такая красивая европейская архитектура, узнать, что изобрели местные ученые, какие метеориты здесь наблюдали. Я нашла издание с эссе человека, который увидел метеорит и записал свои впечатления. Мне было интересно, какие здесь были тотемные животные. В краеведческом музее я узнала о гигантском олене, о чае и китайской делегации. Меня занимали самые разные вещи. Конечно, я хотела узнать больше об ученых. Ехала с представлением о Томске как об университетском городе, и мне хотелось понять, что именно изобрели местные студенты, впоследствии ставшие профессорами. Но оказалось, что систематизированного знания о томском научном капитале не хватает. Нет общедоступного ответа на вопрос, каковы десять главных томских научных достижений или изобретений. Они, разумеется, есть, но никто не собрал их в одном месте. Все живут в потоке. Ученые внутри процессов, а научной популяризации недостаточно.
Я была в прекрасной библиотеке, и временами возникало ощущение, будто я телепортировалась внутрь Томска. При этом город не всегда успевает осмыслить самого себя. Он настолько погружен в собственную жизнь, что редко смотрит на себя со стороны. Мне не хватило именно этого взгляда — возможности узнать, какие научные и культурные сокровища здесь существуют. Я очень люблю ученых, уважаю науку и хотела бы рассказывать миру об их открытиях.
Конечно, я очень люблю ваш Ботанический сад. В итоге я купила в оранжерее растение и увезла его с собой на память об этом прекрасном месте.
Мне в Сибири всего достаточно

— Вы сами из Красноярска и остались в Сибири. Что вас привлекает в работе здесь? Почему вы осознанно выбираете это место?
— Для меня очень важны люди и природа. Я бы, наверное, уже и в Томск бы переехала, очень уж здесь уютно. Правда, в мае было пыльно, и я пока не понимаю, как к этому привыкнуть. Но Томск и Красноярск — совершенно разные места. Я уже говорила об ощущении острова. Мне действительно кажется, что дальше Томска — край земного шара.
— Не зря это город-тупик…
— Для меня в этом нет проблемы. Томск — это какое-то мифологическое пространство. А что касается Красноярска, то люди уезжают оттуда за тем, чего им не хватает. Обычно это образование и возможности в самореализации. Может быть, еще большая зарплата или какие-то важные ресурсы.
Я работаю с художниками и знаю, почему они уезжают. Самое важное — что случится потом. Возможно, этот дефицит закроется и появится образование, которое позволит им не уезжать. Вот заработало у нас онлайн-образование — и необходимость уезжать исчезла.
Либо другой сценарий — уехать, получить образование и вернуться. Например, красноярский фотограф Ирина Кушарова училась два года в Школе Родченко, завершила обучение и вернулась в Красноярск. Теперь она работает оттуда на весь мир, а скоро поедет в Японию — выиграла там резиденцию. Есть и художники, которые живут на несколько городов. Настя Рябухова из Красноярска бывает в Москве, Петербурге и других местах, непонятно, где она живет, поскольку она везде — и это тоже нормально!
…А мне в Сибири всего достаточно. И я не уезжаю.
Текст: Мария Симонова
Фото: Савелий Петрушев
Подписывайтесь на наш телеграм-канал «Томский Обзор».