Принцип чтения.
Илья Гваракидзе: «В книгах мне важно «шуршание костюма» и другие звуки»
Он был артистом томского драматического театра сравнительно недолго и весьма давно, но его яркие работы в спектаклях «Ангел приходит в Вавилон», «Жесткие игры», «Прощание в июне» многие помнят до сих пор.
Сегодня Илья Гваракидзе – известный томский ведущий, участник театральных и поэтических проектов. В нашем «Принципе чтения» мы узнали, почему он не любит читать пьесы, как продумываются поэтические вечера для проекта «Вокруг лампы», что Илье интересно в литературе и в театре.
- Читать в детстве я не любил. Предпочитал бегать по улице. Зато моя двоюродная сестра запоем читала, почти круглосуточно. Ее все время ставили мне в пример, что совсем не раздражало. Она читает, а я бегаю, она на диване, а я на велосипеде... Каждому свое! Но однажды все изменилось. Мне было 11-12 лет, когда в мою жизнь сами собой одновременно пришли театр и книги.
Литература началась для меня с Сетон-Томпсона, его рассказах о животных. Впрочем, еще в раннем детстве, когда мама читала мне Пушкина, Андерсена и другие книги, с которыми родители обычно знакомят своих детей, меня больше всего заинтересовала история Киплинга про Маугли. Ее я даже сам перечитывал, единственную книгу не из школьной программы. А потом меня поразил Сетон-Томпсон. Мне постоянно предлагали Купера, Жюль Верна - фантастику, приключения, классическую детскую литературу. Но я понял, мне ближе очеловечивание, как в рассказах о животных. Там в каждом персонаже я находил себя. Видимо, уже видел какие-то признаки ролей. Тогда, конечно, это никак со своим увлечением театром не связывал, сейчас уже анализирую.
Я учился в 4-й школе, мне очень повезло с педагогом, литературу нам преподавал Сергей Никифорович, чью фамилию я, к сожалению, забыл. Он открыл для нас внеклассное чтение. Замятин, Пастернак, Булгаков, Платонов – о них мы узнавали от него. Шел 1989 год, их книги только начинали издавать.
В то же время в моей жизни появился театр. Я в 10-11 классе играл на профессиональной сцене в театре-студии «Осколки». Там мы и с зарубежной литературой знакомились, и с отечественной. Андрей Колемасов, руководитель «Осколков», и увлек меня театром так, что я поехал поступать в Москву.
Во время учебы в «Щепке» (Высшем театральном училище имени М. С. Щепкина), естественно было много литературы, обязательной и необязательной. Тогда я понял, что «мои» книги - это не фантастика, не детективы. Это скорее исторический роман. Например, «Таис Афинская» Ивана Ефремова, сочетающая художественный вымысел и научные знания. Автор был известным ученым-палеонтологом, философом.
Любимые авторы, чьи книги я читал много раз – это Фейхтвангер и Ремарк. У Фейхтвангера масштаб происходящего колоссальный, эпический, как в романах Толстого. При этом он поражает абсолютной точностью взаимоотношений, психологических портретов. Я верю, когда читаю, что это живые люди, и я себя с ними соотношу. В литературе и в театре мне важен камертон. Нужно, чтобы было по чему настраивать свои внутренние струны.
Фейхтвангер и Ремарк очень разные авторы. Но они касаются истории нравов. Мне всегда интересна в книгах «машина времени», причем больше нравится улетать не в будущее, а в прошлое. Говорят, писатели многое о нем сочиняют, но так даже лучше. Толика правды в их рассказах все равно есть, а полная достоверность мне не нужна. Я же не историк, меня больше интересует быт, атмосфера. Что изменилось в современном человеке, во мне, если сравнить с теми людьми?
Если говорить о Ремарке, то у него Первая мировая война, люди до и после. С помощью огромного макрокатаклизма он исследует микромир. И делает это так тонко, что не оторваться. Любую книгу бери и читай – так искренне написано! Откуда все это берется? Понимаю, что так не умею… Это как режиссеры – они «штучный» товар. Меня иногда спрашивают: «Почему ты не ставишь спектакли?», Я объясняю: «Не слышу, не чувствую так, как те режиссеры, с кем мне доводилось работать». И с литературой то же самое. Я не слышу, как Гоголь. Его читаю и верю, что Акакий Акакиевич - реальный человек, он, по-моему, на ангела похож, и непонятно, как можно такого обижать.
Все просто. Мне и театр близок бесхитростный. Малый театр, например. Не все, что в нем происходит, но сам подход. Из всех экранизаций «Ромео и Джульетты» мне роднее всего Дзеффирелли.
В литературе то же самое. Мне нравится, когда я читаю и слышу звуки шуршания костюма через страницы. Или как Фейхтвангер говорит о еде. Это талант, так живо все передавать. Театр для меня наполнен звуками… В Томске мне было близко то, что делал Олег Алексеевич Афанасьев. Мы с ним не случайно «одной линии». Он учился у Веры Николаевны Пашенной, а я у Юрия Мефодьевича Соломина, который, в свою очередь, на два курса старше Афанасьева учился у Вера Николаевны. Мы всегда нежно друг к другу относились.
Мне сложно говорить о любимых книгах. У меня такое свойство памяти, что я все происходящее со мною воспринимаю на уровне эмоций. Часто могу не запомнить, как зовут персонажа. Через год спокойно перечитываю книгу, поскольку забыл, что в ней происходит.
Как я при такой памяти учу тексты? «Ножками», как говорят актеры. На сцене, во время репетиций, разбора текста, во время выстраивания мизансцен. Иногда роль легко учится, иногда тяжело. Практика в театре у меня была уже давно. Но в 2007 году, когда я играл в ТЮЗе в спектакле «Самоубийца» по пьесе Николая Эрдмана, то текст никак не запоминался. Зубрил его, как ни одну другую роль. Возможно, потому, что был растренирован к этому моменту. Не работал несколько лет в театре. Когда ты занимаешься начиткой текстов, рекламой, то слова тебе не нужно запоминать, ты на них не концентрируешься, прочел и забыл.
Обычно я был «средний ученик» в плане памяти. Мне надо было уделить время французскому, чтобы для занятия в «Щепке» выучить стихотворение. При этом однокурсница спрашивала меня перед уроком: «Что задано сегодня по французскому?» Я показывал ей рукописный текст, она смотрела на мои каракули, говорила: «Понятно». Ее тут же вызывали к доске, она шикарно рассказывала все наизусть. Мне текст давался не то что бы с трудом, но все же надо было его поучить.
С русскими ролями не помню каких-то проблем. Сейчас немного сложнее, с другой стороны, иногда в сказках в Филармонии играю. Сначала страх берет, а потом «встаешь на ноги», и понимаешь, что текст учится. Хотя в этих историях нет больших монологов. Так что кроме Эрдмана, все было нормально. Но там и репетиций было мало.
Потом у меня была еще большая работа в театре «Старый дом» в Новосибирске. В том спектакле по «Тане, Тане» был такой подход к материалу, что не требовалось «добуквенного» воспроизведения текста. Мы могли позволить себе с ним общаться, разыгрывать его, жонглировать им. Там все запомнилось легко, хотя текст был «рваный», считается, такие сложнее всего учить.
С женою, актрисой Ириной Шишлянниковой, мы редко обсуждаем дома книжки. Когда мы вместе работали в театре Драмы, то, конечно, много говорили и о материале, с которым работаем, и о том, что с ним связано. Для серьезной постановки надо непременно и об эпохе больше узнать. Мы обычно читали о ней, режиссеры нам в этом помогали. Не говорили конкретно, мол, возьми эту книгу, а просто называли эпоху и предлагали подумать об этом. Так в нашей домашней библиотеке появлялись новые книжки. Не только художественная литература. Например, у нас классное собрание, еще пока работали в Прибалтике, мы с Ириной купили трехтомник «История нравов». Там рассказывается о костюме, об этикете разных веков. Такие вещи в театре интересны. И никто тебе их не даст. Ты сам фантазируешь. Например, история оружия тоже увлекательна. Чем в «Капитане Фракассе» Готье оно отличается от того, что в пьесах Лопе де Вега?.
Такое внимание к эпохе, к деталям - это пошло еще с «Щепки». Причин было несколько. Нас и педагоги всегда просили об этом думать, а еще мы оказались в непростых обстоятельствах. Поступили в 1991 году. Везде был раздрай полный, цеха закрылись, костюмерная закрылась… Мы вынуждены были все делать сами. Одежду, реквизит, обувь. Как сейчас помню, сшил себе для роли «Ричарда III» ботинки с загнутыми вверх носами. Мы для этого утащили старый бархатный занавес. Из папье-маше делали маски. У меня, кстати, дома до сих пор лежит большая, красная, сделанная уже в Томске для спектакля «Капитан Фракасс». Там артисты тоже сами принимали участие в создании реквизита. Спектакль сыграли всего несколько раз. Говорить про уровень той постановки не буду, но в личностном плане та работа дала мне много. Я прочитал сам роман и многое о той эпохе.
Я люблю электронную книгу. В дороге ее читать очень удобно. Сначала, правда, не мог привыкнуть, но потом мне понравилось.
Что в моей электронной книжке? Любимые произведения. Недавно приехала теща, она в восторге от Ивана Ефремова. Говорит: «Почитайте, найдите!». Мы скачали и читаем. Там много терминов, но очень интересно. Пока «Таис Афинскую» прочел.
Японских авторов у меня целая подборка, многих я перечитал, обожаю, но ничего конкретного о них не вспомню. Харуки Мураками необыкновенный автор. Не могу сказать, что очень его люблю, но пять его романов прочел. Восток мне и в кино ближе: большего кинорежиссера, чем Куросава, для меня не существует.
Из драматургии последнее, что перечитал, это «Чайка» Чехова. По делу читал. Островский попал в мое поле зрения, «Правда - хорошо, а счастье лучше» - это, оказывается, фантастическое произведение. Почему у нас в Томске его не ставят?!
По психологии у меня есть немало книг. Все они полезное, только важно, что ты сам из них усвоил.
«Историю моей жизни» Казановы недавно скачал, мне было интересно, что он сам о себе написал. И я не смог дочитать, оказалось, скучно.
Отдельная история – философия, религия. Японский синтоизм - синто, даосское, буддийское направление – они мне близки. Нет правильного и неправильного, плохого и хорошего. За что ценю конфуцианство, дзен-буддизм – по ним все, даже Боги, от которых мы произошли, тоже поклоняются божественному. Не они создали Вселенную, а она их. И мы призваны в этот мир радоваться тому, что есть. Синто говорит, что нет неодушевленного и одушевленного. Во всем есть бог, все есть мы. Как и во всех религиях, тело - наше временное обиталище. Хотя понятия времени там тоже нет. Все едино, это мы дробим на части. Тело, молекулы, Вселенная - это единое пространство.
Я не умею читать пьесы. Каждый раз, когда их читал, думал: «Зачем мы это берем?!». Потом, когда режиссер начинает работать, открывает нам свой замысел, когда я сам начинаю фантазировать и через строчки проступает целый мир, то отношение меняется. Но когда я просто читаю пьесу, то ничего этого не чувствую. Мне не хватает умения вдохнуть в нее жизнь, я вижу только сами строчки, буквы… Для удовольствия за драматургию я не возьмусь, не воспринимаю ее, к сожалению, как полноценный жанр.
Хотя все пьесы, в которых я играл, они - без кокетства - мною любимы. Когда ты сам с ними сросся во время репетиций, то они для тебя открываются иначе. Это уже не произведение, а кусок твоей жизни.
Проза - она мне ближе и понятнее поэзии. Мы в жизни же не в рифму разговариваем. Если говорить о жанрах, то мне ближе песенный жанр. Отдельно чтобы я сел и стал читать стихи редко случается, нужен особый повод. Хотя мой папа, царство ему небесное, писал стихи, стремился достичь в этом деле вершин, занимался в томских литобъединениях. Очень любил поэзию, но мне она от этого не стала ближе.
Но поэзия поэзии рознь… Лермонтова я обожаю, читал его как дипломную работу, и на Всероссийский ежегодный чтецкий конкурс им. В. Яхонтова ездил с «Демоном». У меня он легко выучился, но я из первых стал 129-м потому, что выучил «С мохнатой гривой» не на хребте, а на спине. И мне сказали, «до свидания!». Но Лермонтова я по-прежнему люблю.
Поэт, перед которым я преклоняюсь, хотя в то же время он для меня тяжелый автор – это Иосиф Бродский. Он на меня давит, меня убивает своими фантастически точными образами. Может, я не дорос еще до него. Он глубокий, красивый, но мне ближе и понятнее Роберт Иванович Рождественский.
По нему был один из наших поэтических вечеров «Вокруг лампы» в МКЦ Томского политехнического университета. Мы их проводим вместе с Ларисой Окишевой, Ириной Шишлянниковой, Романом Ланкиным, иногда в проекте участвуют другие артисты и музыканты. Это камерные вечера, важно, что они не на сцене проходят. Однажды в Северске мы оказались в театральном зале, и поняли, что не хотим такого существования. Нам надо, чтобы мы все были в одной плоскости, вокруг стола. И лампа тогда объединяет нас и зрителей.
Эта история зародилась спонтанно. Максим Мясоедов как-то сказал: «А чего бы вам не почитать стихи?». Лариса Окишева берет на себя большую часть организационных вопросов, она связана с ТПУ, ведет там студию. Мы придумываем, что будем делать на том или ином вечере. Решили, что одну поэзию не потянем, зрителю будет скучно. На основе этой же хорошей поэзии мы берем вокал. Большая часть вечеров была сделана с Романом Ланкиным. Хотя в последний раз, когда мы представляли стихи Николая Некрасова, то там пел ансамбль Тани Голещихиной «Росы». Другой совсем вечер получился, очень фольклорный. Некрасов просто покорил всех масштабом, глубиной, сложностью поэтической.
Я открыл для себя Некрасова. Это недетский автор, в школе мы читаем из него отрывки, но они вырваны из контекста. Когда мы начали готовиться к вечеру, то я подумал, куда мы залезли, как это читать, здесь же сплошная неврастения! Но ничего подобного. У него много гражданской лирики, но он так чувствовал, жил на сломе эпох… Был русским человеком, гражданином. Важная сегодня тема. Отношение к городу, к весне в твоей родине. К твоей любимой скамейке, часам… Это малое, но поэты увеличивают такие детали до масштабов Вселенной.
У Роберта Рождественского о том же есть песни и стихи. «Сколько времени?
— Не знаю...
Что с часами?
— Непонятно...», «Благодарю тебя за песенность города». Про улицы очень конкретно: «Не ходите в эти тупики». Он через город, его ощущение рассказывает о жизни человека. «Остался дом за дымкою степною, не скоро я к нему вернусь обратно»… простые стихи, но как они звучат в сочетании с музыкой! Мне не хватает этого сегодня. В тех стихах какой-то камертон.
За стихи Пушкина мы в проекте просто боимся браться. Один из самых сложных авторов, однозначно.
В «Вокруг лампы» принципиально важно, что мы сами выбираем стихи, те, которые именно нам нравятся. Потом собираемся, обсуждаем, смотрим, во что эта история может вылиться, какие блоки могут быть в вечере. Иногда мы можем поменяться стихами, давно знаем друг друга.
Мы получаем удовольствие от вечеров. Для нас важно созвучие со зрителями. Мы в них находим единомышленников: мы же чувствуем одинаково. Для этого и выходим к публике. Мне хочется просто увидеть глаза напротив, понять, мы об одном и том же плачем и смеемся. И больше ничего не надо.
Текст: Мария Симонова
Фото: Владимир Дударев